Е. ЗАМЯТИН

МЫ

Фрагменты из романа

Запись 1-я

Конспект:

Объявление. Мудрейшая из линий. Поэма.

Я просто списываю – слово в слово – то, что сегодня напечатано в Государственной Газете:
​«Через 120 дней заканчивается постройка ИНТЕГРАЛА. Близок великий, исторический час, когда первый ИНТЕГРАЛ взовьется в мировое пространство. Тысячу лет тому назад ваши героические предки покорили власти Единого Государства весь земной шар. Вам предстоит еще более славный подвиг: стеклянным, электрическим, огнедышащим ИНТЕГРАЛОМ проинтегрировать бесконечное уравнение Вселенной. Вам предстоит благодетельному игу разума подчинить неведомые существа, обитающие на иных планетах, – быть может, еще в диком состоянии свободы. Если они не поймут, что мы несем им математически безошибочное счастье, наш долг заставить их быть счастливыми. Но прежде оружия – мы испытываем слово.
​От имени Благодетеля объявляется всем нумерам Единого Государства:
​Всякий, кто чувствует себя в силах, обязан составлять трактаты, поэмы, манифесты, оды или иные сочинения о красоте и величии Единого Государства.
​Это будет первый груз, который понесет ИНТЕГРАЛ.
​Да здравствует Единое Государство, да здравствуют нумера, да здравствует Благодетель!» 
​Я пишу это – и чувствую: у меня горят щеки. Да: проинтегрировать грандиозное вселенское уравнение. Да: разогнуть дикую кривую, выпрямить ее по касательной – ассимптоте – по прямой. Потому что линия Единого Государства – это прямая. Великая, божественная, точная, мудрая прямая – мудрейшая из линий…
​Я, Д-503, строитель Интеграла, – я только один из математиков Великого Государства.
​Мое, привычное к цифрам, перо не в силах создать музыки ассонансов и рифм. Я лишь попытаюсь записать то, что вижу, что думаю – точнее, что мы думаем (именно так мы, и пусть это “Мы” будет заглавием моих записей). Но ведь это будет производная от нашей жизни, от математически совершенной жизни Единого Государства, а если так, то разве это не будет само по себе, помимо моей воли, поэмой? Будет – верю и знаю.
​Я пишу это и чувствую: у меня горят щеки. Вероятно, это похоже на то, что испытывает женщина, когда впервые услышит в себе пульс нового, еще крошечного слепого человечка.
​Это я и одновременно – не я. И долгие месяцы надо будет питать его своим соком, своей кровью, а потом – с болью оторвать его от себя и положить к ногам Единого Государства.
​Но я готов, так же, как каждый, – или почти каждый из нас. Я готов.

Запись 15-я

Конспект:

Колокол. Зеркальное море. Мне вечно гореть.

Только вошел в эллинг, где строится «И н т е г р а л» – навстречу Второй Строитель. Лицо у него как всегда: круглое, белое, фаянсовое – тарелка, и говорит – подносит на тарелке чтото такое нестерпимо-вкусное:
​– Вы вот болеть изволили, а тут без вас, без начальства, вчера, можно сказать – происшествие.
​– Происшествие?
​– Ну да! Звонок, кончили, стали всех с эллинга выпускать – и представьте: выпускающий изловил ненумерованного человека. Уж как он пробрался – понять не могу. Отвели в Операционное. Там из него, голубчика, вытянут, как и зачем... (улыбка – вкусная...).
​В Операционном – работают наши лучшие и опытнейшие врачи, под непосредственным руководством самого Благодетеля. Там – разные приборы и, главное, знаменитый Газовый Колокол. Это в сущности старинный школьный опыт: мышь посажена под стеклянный колпак; воздушным насосом воздух в колпаке разрежается все больше... Ну, и так далее. Но только, конечно, Газовый Колокол значительно более совершенный аппарат – с применением различных газов, и затем – тут, конечно, уже не издевательство над маленьким беззащитным животным, тут высокая цель – забота о безопасности Единого Государства, другими словами – о счастии миллионов. Около пяти столетий назад, когда работа в Операционном еще только налаживалась, нашлись глупцы, которые сравнивали Операционное с древней инквизицией, но ведь это так нелепо, как ставить на одну точку хирурга, делающего трахеотомию, и разбойника с большой дороги: у обоих в руках, быть может, один и тот же нож, оба делают одно и то же – режут горло живому человеку. И все-таки один – благодетель, другой – преступник, один со знаком +, другой со знаком –...
​Все это слишком ясно, все это в одну секунду, в один оборот логической машины, а потом тотас же зубцы зацепили минус – и вот наверху уж другое: еще покачивается кольцо в шкафу. Дверь, очевидно, только захлопнули, а ее, I, нет: исчезла. Этого машина никак не могла провернуть. Сон? Но я еще и сейчас чувствую: непонятная сладкая боль в правом плече – прижавшись к правому плечу, I – рядом со мной в тумане: “Ты любишь туман?” Да, и туман... все люблю, и все – упругое, новое, удивительное, все – хорошо...

– Все – хорошо, – вслух сказал я.
​– Хорошо? – кругло вытаращились фаянсовые глаза. – То есть, что же тут хорошего? Если  этот ненумерованный умудрился... стало быть, они – всюду, кругом, все время, они тут, они – около «И н т е г р а л а», они...
​– Да кто они?
​– А почем я знаю, кто. Но я их чувствую – понимаете? Все время.
​– А вы слыхали: будто какую-то операцию изобрели – фантазию вырезывают? (На днях, в самом деле, я что-то вроде этого слышал).
​– Ну, знаю. При чем же это тут?
​– А при том, что я бы на вашем месте – пошел и попросил сделать себе эту операцию.
​На тарелке явственно обозначилось нечто лимонно-кислое. Милый – ему показался обидным отдаленный намек на то, что у него может быть фантазия... Впрочем, что же: неделю назад – вероятно, я бы тоже обиделся. А теперь – теперь нет: потому что я знаю, что это у меня есть – что я болен. И знаю еще – не хочется выздороветь. Вот не хочется, и все. По стеклянным ступеням мы поднялись наверх. Все – под нами внизу – как на ладони...
​Вы, читающие эти записки, – кто бы вы ни были, но над вами солнце. И если вы тоже когда-нибудь были так больны, как я сейчас – вы знаете, какое бывает – какое может быть –утром солнце, вы знаете это розовое, прозрачное, теплое золото. И самый воздух – чуть розовый, и все пропитано нежной солнечной кровью, все – живое: живые и все до одного улыбаются – люди. Может случиться через час – все исчезнет, через час – выкаплет розовая кровь, но пока – живое. И я вижу: пульсирует и переливается что-то в стеклянных соках «И н т е г р а л а»; я вижу: «И н т е г р а л» мыслит о великом и страшном своем будущем, о тяжком грузе неизбежного счастья, которое он понесет туда вверх, вам, неведомым, вам, вечно ищущим и никогда не находящим. Вы найдете, вы будете счастливы,– вы обязаны быть счастливыми и уже недолго вам ждать.
​Корпус “Интеграла» почти готов: изящный, удлиненный эллипсоид из нашего стекла – вечного, как золото, гибкого, как сталь. Я видел: изнутри крепили к стеклянному телу поперечные ребра – шпангоуты, продольные – стрингера; в корме ставили фундамент для гигантского ракетного двигателя. Каждые 3 секунды могучий хвост «И н т е г р а л а» будет низвергать пламя и газы в мировое пространство – и будет нестись, нестись – огненный Тамерлан счастья...

Я видел: по Тэйлору, размеренно и быстро, в такт, как рычаги одной огромной машины, нагибались, разгибались, поворачивались люди внизу. В руках у них сверкали трубки: огнем резали, огнем спаивали стеклянные стенки, угольники, ребра, кницы. Я видел, по стеклянным рельсам медленно катились прозрачно-стеклянные чудовища-краны, и так же, как люди, послушно поворачивались, нагибались, просовывали внутрь, в чрево «И н т е г р а л а» свои грузы. И это было одно: очеловеченные, совершенные люди. Это была высочайшая, потрясающая красота, гармония, музыка... Скорее – вниз, к ним, с ними!
​И вот – плечом к плечу, сплавленный с ними, захваченный стальным ритмом... Мерные движения: упруго-круглые, румяные щеки; зеркальные, не омраченные безумием мыслей, лбы. Я плыл по зеркальному морю. Я отдыхал.
​И вдруг один – безмятежно обернулся ко мне:
​– Ну как: ничего, лучше сегодня?
​– Что лучше?
​– Да вот – не было-то вас вчера. Уж мы думали – у вас опасное что – сияет лоб, улыбка – детская, невинная.
​Кровь хлестнула мне в лицо. Я не мог, не мог солгать этим глазам. Я молчал, тонул...
​Сверху просунулось в люк, сияя круглой белизной, фаянсовое лицо.
​– Эй, Д-503! Пожалуйте-ка сюда! Тут у нас, понимаете, получилась жесткая рама с консолями и узловые моменты дают напряжение на квадратной.
​Не дослушав, я опрометью бросился к нему наверх – я позорно спасался бегством. Не было силы поднять глаза – рябило от сверкающих, стеклянных ступеней под ногами, и с каждой ступенью: все безнадежней: мне, преступнику, отравленному – здесь не место. Мне никогда уж больше не влиться в точный механический ритм, не плыть по зеркально-безмятежному морю.
​Я вылез из люка на палубу и остановился: не знаю, куда теперь, не знаю, зачем пришел сюда. Посмотрел вверх. Там тускло подымалось измученное полднем солнце. Внизу – был “И н т е г р а л”, серо-стеклянный, неживой. Розовая кровь вытекла, мне ясно, что все это – только моя фантазия, что все осталось по-прежнему, и в то же время ясно...
​– Да вы что, 503, оглохли? Зову, зову... Что с вами? – Это Второй Строитель – прямо над ухом у меня: должно быть, уж давно кричит.
​Что со мной? Я потерял руль. Мотор гудит вовсю, аэро дрожит и мчится, но руля нет, – и я не знаю, куда мчусь: вниз – и сейчас об земь, или вверх – и в солнце, в огонь.

Запись 16-я

Конспект:

Желтое. Двухмерная тень. Неизлечимая душа.

Мне нужно скорее, сию же секунду – в Медицинское Бюро получить удостоверение, что я болен, иначе меня возьмут и – а, может быть, это и будет самое лучшее. Остаться тут и спокойно ждать, пока увидят, доставят в Операционное – сразу все кончить, сразу все искупить.
​Легкий шорох, и передо мною – двояко-изогнутая тень. Я, не глядя, чувствовал, как быстро ввинтились в меня два серо-стальных сверла, изо всех сил улыбнулся и сказал – что-нибудь нужно было сказать:
​– Мне... мне надо в Медицинское Бюро.
​– Зачем же дело? Чего же вы стоите здесь?
​Нелепо опрокинутый, подвешенный за ноги – я молчал, весь полыхая от стыда.
​– Идите за мной, – сурово сказал S.
​Я покорно пошел, размахивая ненужными, посторонними руками. Глаз нельзя было поднять, все время шел в диком, перевернутом вниз головой – мире: вот какие-то машины – фундаментом вверх, и антиподно приклеенные ногами к потолку люди, и еще ниже – скованное толстым стеклом мостовой небо. Помню: обидней всего было, что последний раз в жизни я увидел это вот так, опрокинуто, не по-настоящему. Но глаз поднять было нельзя.
​Остановились. Передо мною – ступени. Один шаг – и я увижу: фигуры в белых докторских рартуках, огромный немой Колокол.
​С силой, каким-то винтовым приводом, я, наконец, оторвал глаза от стекла под ногами –вдруг в лицо мне брызнули золотые буквы «Медицинское». Почему он привел меня сюда, а не в Операционное, почему он пощадил меня – об этом я в тот момент даже и не подумал:
​одним скачком – через ступени, плотно захлопнул за собой дверь – и вздохнул. Так: будто с самого утра я не дышал, не билось сердце – и только сейчас вздохнул в первый раз, только сейчас раскрылся шлюз в груди…
​Двое: один – коротенький, тумбоногий – глазами, как на рога, подкидывал пациентов, и другой – тончайший, сверкающие ножницы-губы, лезвие-нос... Тот самый.
​Я кинулся к нему, как к родному, прямо на лезвия – что-то о бессоннице, снах, тени, желтом мире. Ножницы-губы сверкали, улыбались.

– Плохо ваше дело! По-видимому, у вас образовалась душа.
​Душа? Это странное, древнее, давно забытое слово. Мы говорили иногда “душа в душу”,
​“равнодушно”, “душегуб”, но душа... – –
​– ...Это, очень опасно, – пролепетал я.
​– Неизлечимо, – отрезали ножницы.
​– Но... собственно, в чем же суть? Я как-то не... не представляю.
​– Видите... как бы это вам... Ведь вы математик?
​– Да.
​– Так вот – плоскость, поверхность, ну вот это зеркало. И на поверхности мы с вами, вот
​– видите, и щурим глаза от солнца, и эта синяя электрическая искра в трубке, и вон – мелькнула тень аэро. Только на поверхности, только секундно. Но представьте – от какого-то огня эта непроницаемая поверхность вдруг размягчилась, и уж ничто не скользит по ней – все проникает внутрь, туда, в этот зеркальный мир, куда мы с любопытством заглядываем детьми, – дети вовсе не так глупы, уверяю вас. Плоскость стала объемом, телом, миром, и это внутри зеркала – внутри вас – солнце, и вихрь от винта аэро, и ваши дрожащие губы, и еще чьи-то. И понимаете:
​холодное зеркало отражает, отбрасывает, и это – впитывает, и от всего след – навеки. Однажды еле заметная морщинка у кого-то на лице – и она уже навсегда в вас:
​однажды вы услышали: в тишине упала капля – и вы слышите сейчас...
​– Да, да, именно... я схватил его за руку. Я слышал сейчас: из – крана умывальника – медленно капают капли в тишину. И я знал это – навсегда. Но все-таки почему же вдруг душа? Не было, не было – и вдруг... Почему ни у кого нет, а у меня...
​Я еще крепче вцепился в тончайшую руку: мне жутко было потерять спасательный круг.
​– Почему? А почему у нас нет перьев, нет крыльев – одни только лопаточные кости – фундамент для крыльев? Да потому что крылья уже не нужны – есть аэро, крылья только мешали бы. Крылья – чтобы летать, а нам уже некуда: мы – прилетели, мы – нашли. Не так ли?
​Я растерянно кивнул головой. Он посмотрел на меня, рассмеялся остро, ланцетно. Тот, другой, услышал, тумбоного протопал из своего кабинета, глазами подкинул на рога моего тончайшего доктора, подкинул меня.

– В чем дело? Как: душа? Душа, вы говорите? Черт знает что! Этак мы скоро и до холеры дойдем. Я вам говорил (тончайшего на рога) – я вам говорил: надо у всех – у всех фантазию...
​Экстирпировать фантазию. Тут только хирургия, только одна хирургия...
​Он напялил огромные рентгеновские очки, долго ходил кругом и вглядывался сквозь кости черепа – в мой мозг, записывал что-то в книжку.
​– Чрезвычайно, чрезвычайно любопытно! Послушайте: а не согласились бы вы... заспиртоваться? Это было бы для Единого Государства чрезвычайно... это помогло бы нам предупредить эпидемию... Если у вас, разумеется, нет особых оснований...
​– Видите ли, – сказал он, – нумер Д-503 – строитель “Интеграла”, и я уверен – это нарушило бы...
​– А, – промычал тот и затумбовал назад в свой кабинет.
​Мы остались вдвоем. Бумажная рука легко, ласково легла на мою руку, профильное лицо близко нагнулось ко мне, он шепнул:
​– По секрету скажу вам – это не у вас одного. Мой коллега недаром говорит об эпидемии.
​Вспомните-ка, разве вы сами не замечали у кого-нибудь похожее – очень похожее, очень близкое... – он пристально посмотрел на меня. На что он намекает – на кого? Неужели – –
​– Слушайте... – Я вскочил со стула. Но он уже громко заговорил о другом:
​– ...А от бессонницы, от этих ваших снов – могу вам одно посоветовать: побольше ходите пешком. Вот возьмите и завтра же прогуляйтесь... Ну хоть бы к Древнему Дому.
​Он опять проколол меня глазами, улыбался тончайше. И мне показалось: я совершенно ясно увидел завернутое в тонкую ткань этой улыбки слово – букву – имя, единственное имя...
​Или это опять только фантазия?
​Я еле дождался, пока написал он мне удостоверение о болезни на сегодня и на завтра, еще раз молча крепко сжал ему руку и выбежал наружу.
​Сердце – легкое, быстрое, как аэро, и несет, несет меня вверх. Я знал, завтра – какая-то радость. Какая?

Запись 31-я

Конспект:

Великая операция. Я простил все. Столкновение поездов.

Спасены! В самый последний момент, когда уже казалось – не за что ухватиться, казалось – уже все кончено...
​Так: будто вы по ступеням уже поднялись к грозной Машине Благодетеля, и с тяжким лязгом уже накрыл вас стеклянный колпак, и вы в последний раз в жизни, – скорее – глотаете глазами синее небо...
​И вдруг: все это – только «сон». Солнце – розовое и веселое, и стена – такая радость погладить рукой холодную стену – и подушка – без конца упиваться ямкой от вашей головы на белой подушке...
​Вот, приблизительно, то, что пережил я, когда сегодня утром прочитал Государственную Газету. Был страшный сон, и он кончился. А я, малодушный, я, неверующий, – я думал уже о своевольной смерти. Мне стыдно сейчас читать последние, написанные вчера, строки. Но все равно: пусть, пусть они останутся, как память о том невероятном, что могло быть – и чего уже не будет да, не будет!
​На первой странице Государственной Газеты сияло:
​Радуйтесь, ​Ибо отныне вы – совершенны! До сего дня ваши же детища, механизмы – были совершеннее вас.
​Чем?
​Каждая искра динамо – искра чистейшего разума; каждый ход поршня – непорочный силлогизм. Но разве не тот же безошибочный разум и в вас?
​Философия у кранов, прессов и насосов – законченна и ясна, как циркульный круг. Но разве ваша философия менее циркульна?
​Красота механизма – в неуклонном и точном, как маятник, ритме. Но разве вы, с детства вскормленные системой Тэйлора, – не стали маятниковоочны?
​И только одно:
​У механизма нет фантазии.
​Вы видели когда-нибудь, чтобы во время работы на физиономии у насосного цилиндра – расплывалась далекая, бессмысленно-мечтательная улыбка? Вы слышали когда-нибудь, чтобы краны по ночам, в часы, назначенные для отдыха, беспокойно ворочались и вздыхали?
​Нет!
​А у вас – краснейте! – Хранители все чаще видят эти улыбки и вздохи. И – прячьте глаза, – историки Единого Государства просят отставки, чтобы не записывать постыдных событий.
​Но это не ваша вина – вы больны. Имя этой болезни:
​фантазия.

Это – червь, который выгрызает черные морщины на лбу. Это – лихорадка, которая гонит вас бежать все дальше – хотя бы это «дальше» начиналось там, где кончается счастье. Это –последняя баррикада на пути к счастью.
​И радуйтесь: она уже взорвана.
​Путь свободен.
​Последнее открытие Государственной Науки: центр фантазии – жалкий мозговой узелок в области Варолиева моста. Трехкратное прижигание этого узелка Х-лучами – и вы излечены от фантазии –Навсегда.
​Вы – совершенны, вы – машиноравны, путь к стопроцентному счастью – свободен. Спешите же все – стар и млад – спешите подвергнуться Великой Операции. Спешите в аудиториумы, где производится Великая Операция. Да здравствует Великая Операция! Да здравствует Единое Государство, да здравствует Благодетель!”
​...Вы – если бы вы читали все это не в моих записях, похожих на какой-то древний, причудливый роман, – если бы у вас в руках, как у меня, дрожал вот этот еще пахнущий краской газетный лист – если бы вы знали, как я, что все это самая настоящая реальность, не сегодняшняя, так завтрашняя, – разве не чувствовали бы вы то же самое, что я? Разве – как у меня сейчас – не кружилась бы у вас голова? Разве – по спине и рукам – не бежали бы у вас эти жуткие, сладкие ледяные иголочки? Разве не казалось бы вам, что вы – гигант, Атлас – и если распрямиться, то непременно стукнетесь головой о стеклянный потолок?
​Я шел один – по сумеречной улице. Ветер крутил меня, нес, гнал – как бумажку, обломки чугунного неба летели, летели – сквозь бесконечность им лететь еще день, два... Меня задевали юнифы встречных – но я шел один. Мне было ясно: все спасены, но мне спасения уже нет, я не хочу спасенья...

Өтінемін күте тұрыңыз