БАХЫТЖАН КАНАПЬЯНОВ

КЮЙ

Вещий рокот струн

обжигает слух.

Подступил к сердцам

гулкий топот.

Все поймешь к утру.

Быть в степи костру.

Для костра в степи

рухнул тополь.

И умчатся в ночь,

опалив бока,

опалив бока,

аргамаки.

И по их следам

забурлит река,

И по всей степи

вспыхнут маки.

                      1974

СОВЕСТЬ

Меж зеркалом

и человеком,

когда он смотрит

                                 на себя,

как будто бы

                       в пространстве

                                                оживает эхо,

меж зеркалом

и человеком,

как будто бы

                                  незримо

                                  присутствует третий,

меж зеркалом

и человеком,

быть может,

                             проступают

                                       посредника черты,

Или, напротив, –

                                 вовсе исчезают.

Зависит от того,

как смотрит на себя

с годами

Человек.

                                    1975

* * *

И день вновь прожит, и ночь покой свой в тебя вселяет,

И звезды дышат, мерцают звезды далеким светом.

И зов их вечен в ночном пространстве.

И горы, горы в сиянье лунном суровы, дики и величавы.

И в мире дети, забыв про игры, спят безмятежно.

Их встретит утро – росой и солнцем.

И все уснули в огромном мире. Ну почему же тебе не спится?

Ты не тревожься. Ты нужен завтра. Ведь в мире этом не все как надо.

И ты причастен к тому, что завтра должно свершиться

И что свершилось в огромном мире...

                                                                                          1976

* * *

Тигренок бродит в тесной клетке,

А прутья клетки сбиты крепко.

На шкуре зверя проступает четко

тигренка обступившая решетка.

Быть может, тот, кто в этой жизни смел,

тянется по зову устремлений,

Но безутешный ждет его удел,

когда в плену он собственных воззрений.

                                                            1976

* * *

Не завидуй ближнему,

не завидуй дальнему,

что тебе отмерено,

быть тому сполна.

будут дни веселые,

будут дни печальные,

будет жизнь долгая…

Холмик. Тишина.

                                     1979

* * *

Шоте Валиханову

Позабытый мной с детства язык,

пресловутое двуязычие,

при котором теряю свой лик

и приобретаю двуличие.

Я пойму неизвестного мне

уходящего аборигена,

но когда я средь ночи во сне

перед предком склоняю колено,

сознаю, что не верит он мне,

как пришельцу из тяжкого плена.

Усмехнется он в той стороне:

ты меня недостойная смена.

                                            1979

КАПЛЯ И КАМЕНЬ

Капля долбит камень

день за днем – годами,

за годом год – веками.

Капля долбит камень,

капля долбит камень.

Вот трещинку травинка

пробила на асфальте –

Быть может,

под ногами

капля долбит камень,

капля долбит камень.

Стучит не дождь по крыше.

Ты у окна послушай, –

быть может,

капля ищет

камень в наших душах.

                                    1979

СТАРАЯ АЛМА-АТА

Природой сотворенный сад камней

меж горных речек двух – Алмаатинок,

там засмотрюсь на тишину снежинок.

Прислушаюсь к дыханию огней.

мне в мире нет и не было родней

той улочки... как черно-белый снимок,

она всплывает в памяти, и в ней –

звон под карнизом предвесенних льдинок...

Но не найти предгорный тот ландшафт,

Где в мамин я закутывался шарф

В одном из обживаемых ущелий.

Пугасов мост. Фуникулер. Базар.

Кресты могил и на холме мазар

– Сквозь голубые царственные ели.

                                                     1979

ОЧЕВИДЕЦ

Памяти Мухтара Омархановича Ауэзова

Свидетелем он был эпохи,

он обожжен ее крылом

биографические сроки

казенным пахнут сургучом.

Угрюм, бесстрастен и спокоен.

Неужто выпита до дна

та чаша мирных лет и войн,

что каждому в пути дана?..

Но плавится сургуч запрета

Скупой непрошеной слезой…

И –

обнажилась суть предмета

молнией предгрозовой.

                                  1980

ДОЛИНА

Сержану Канапьянову

В долине таял образ дня,

рождались тени.

Куст превращался возле пня

в рога оленя.

Бездонно следом ночь плыла,

дышала тучей

сквозь слой воздушного стекла

над горной кучей.

Войду ли в ночь…

но белый конь

скачком с кургана

обронит и в мою ладонь

росу тумана.

л ней возгорится образ дня

Лучом кристальным…

Все повторится без меня

В долине дальней.

                         1985

* * *

Живем, как будто впереди ждет вечность,

отодвигая планы на потом.

И по душе нам детская беспечность,

как говорят – пока не грянет гром.

Дверь приоткрыта в календарь эпохи,

желаю, чтобы все же повезло.

Пережигаем мы земные строки…

под пеплом где-то – вещее число.

                                                     1978

* * *

Душа, что наполнена светом,

промытая светом душа

к небесным восходит сюжетам,

небесною пылью шурша.

Обратно вращается пленка,

и кадры в ней чем-то полны.

Себя я увижу в ребенке –

с обочины, с той стороны.

                                      1974

* * *

Мне мудрое молчанье старика

дороже беспроцентного кредита.

И в этом моя прибыль велика,

что поделюсь с ним пайкой общепита.

Не примет он, его укор

не в том, что мудрость постигаю,

а в том, что жив он до сих пор,

а я судьбы его не знаю.

Рассыпалась его страна,

и канула его эпоха.

На эти лёг он времена

всем существом чертополоха.

                                            1979

* * *

Это пепел святых

проступает сквозь почву – не иней;

Это пепел святых

кружит и кружит – не снег;

Это пепел святых –

в нем твое зарождается имя

и твое ремесло,

и твой поэтический век.

Это пепел святых

сединою в твоей шевелюре

Это пепел святых

на страницах сквозь строки сквозит.

Это пепел святых

сквозь все эти де-факто, де-юре

проступает в судьбе

и судьбу нашу ставит на вид.

                                            1979

***

Пришли неизвестно откуда,

уйдем неизвестно куда.

Последняя выбита ссуда

на смутные эти года.

Быть может, к последнему морю

выводит дорога судьбы,

где к звездному тянется рою

блаженная пыль ворожбы.

Мне слово мое нагадали

на строчках святого шитья.

Мелькнула цыганкою в шали

бездомная муза моя.

И прячась строкою в дискету,

проступит на той стороне

тот образ, что виден поэту

в небесном предутреннем сне.

                                             1980

* * *

Щедрый станет скупым,

но останется в памяти щедрым.

Скупой станет щедрым,

но останется в памяти нашей скупым.

Не зря говорят,

что исключения эти из правил

вновь оттеняют

Закономерность судьбы. БАТА

Мама,

Меня благослови!

Прости!

Твой сын опять спешит в дорогу.

Как берегут

пучок степной травы

вдали от дома,–

Я храню тревогу,

твои слова храню...

Мне мой отец

оставил,

умирая,

завещанье:

«Прежде,

Чем на аргамака сесть,

Надо дать –

что сядешь –

обещанье!»

Я падал

и вставал,

и вновь

спешил

к коню.

Он мчался в степь,

меня на землю

скинув.

Но я твердил упрямо:

«Догоню!

горячую твою

узнаю

спину!»

Благослови!

Я по следам

коня

вновь ухожу.

И неустанно светит

мне маяком

янтарная

луна,

и сменит ее

Солнце

на рассвете.

                                   1984

ПЛЫВУТ ОБЛАКА

«О ветер, ветрило, чему, господине, веешь навстречу?»

Плач Ярославны

выйду из поезда – степь вековая на стороны света.

И – на земные края облака, облака оседают

и до синевы приподнимают эти земные края.

Стрелочник с сыном, клин журавлиный и молчаливый сурок,

связи едины, незаменимы – вместе и в каждом живут.

О ветер, ветрило, чему, господине, веешь навстречу?

Горькую горечь джусана вдыхая, пропаду за холмом.

И ветер развеет, как горсточку проса, мысли в пространстве,

многовековая странствует стая – крылатые мысли.

– Скифы, спешите видеть того, чье слово было законом! –

Ветер возгласы носит из небытия, пали оковы.

Земля плачет древней травою, рельсы плач в бездну уводят.

Веселые птицы садятся на шпалы – и умирают.

По левую сторону я ухожу – и слышу стук сердца.

На правую сторону перехожу – спит бал бала с чашей.

И птичьим крылом я ладони сложу – и линию жизни

Вижу в ладони – будто с рожденья храню нить Ариадны.

                                                                                              1985

Өтінемін күте тұрыңыз