Белле Ахмадулиной

Со мною вот что происходит:

Ко мне мой старый друг не ходит,

А ходят в мелкой суете

Разнообразные не те.

И он не с теми ходит где-то

И тоже понимает это,

И наш раздор необъясним,

И оба мучимся мы с ним.

Со мною вот что происходит:

Совсем не та ко мне приходит,

Мне руки на плечи кладёт

И у другой меня крадёт.

А той –

Скажите, бога ради,

Кому на плечи руки класть?

Та, у которой я украден,

В отместку тоже станет красть.

Не сразу этим же ответит,

А будет жить с собой в борьбе

И неосознанно наметит

Кого-то дальнего себе.

О, сколько

Нервных и ненужных,

ненужных связей,

Дружб ненужных!

Куда от этого я денусь?!

О, кто-нибудь,

Приди,

Нарушь

Чужих людей соединенность

И разобщенность

близких душ!

                                          1957

ЧЕЛОВЕКА УБИЛИ

Помню дальнюю балку,

Мостик ветхий, гнилой

И летящую бабу

На кобыле гнедой.

В сером облаке пыли,

Некрасива, бледна,

«Человека убили!» –

Прокричала она.

Я забыть не сумею,

Покуда живу,

Как бежали за нею,

Бросив косы в траву.

Он, печальный и странный,

Бежал за бугром

С незаметною раной

Под последним ребром.

Был он кем-то безвинно

Из-за денег убит…

Помню темную глину,

Слышу цокот копыт.

Бабу в облаке пыли

Вижу я и во сне.

«Человека убили!» –

Крик истошный во мне.

Трудно жить мне на свете,

Трудно слышать тот крик.

К человеческой смерти

Я еще не привык.

Не однажды я видел,

Как о том ни тужи,

Незаметную гибель

Человечьей души.

И в товарище старшем

Среди суеты

Мне угадывать страшно

Неживые черты.

Видеть это не в силе.

Стиснув зубы, молчу.

«Человека убили!» –

Я вот-вот закричу.

                                 1957

* * *

Мне говорят – ты смелый человек.

Неправда. Никогда я не был смелым.

Считал я просто недостойным делом

Унизиться до трусости коллег.

Устоев никаких не потрясал.

Смеялся просто над фальшивым, дутым.

Писал стихи. Доносов не писал.

И говорить старался всё, что думал.

Да, защищал талантливых людей.

Клеймил бездарных, лезущих в писатели.

Но делать это, в общем обязательно,

А мне твердят о смелости моей.

О, вспомнят с чувством горького стыда

Потомки наши, расправляясь с мерзостью,

То время очень странное, когда

Простую честность называли смелостью!

                                                           1960

* * *

Людей неинтересных в мире нет.

Их судьбы – как истории планет.

У каждой все особое, свое,

И нет планет, похожих на нее.

А если кто-то незаметно жил

И с этой незаметностью дружил,

Он интересен был среди людей

Самой неинтересностью своей.

У каждого – свой тайный личный мир.

Есть в мире этом самый лучший миг.

Есть в мире этом самый страшный час,

Но это все неведомо для нас.

И если умирает человек,

С ним умирает первый его снег,

И первый поцелуй, и первый бой…

Все это забирает он с собой.

Да, остаются книги и мосты,

Машины и художников холсты,

Да, многому остаться суждено,

Но что-то ведь уходит все равно!

Таков закон безжалостной игры.

Не люди умирают, а миры.

Людей мы помним, грешных и земных.

А что мы знали, в сущности, о них?

Что знаем мы про братьев, про друзей,

Что знаем о единственной своей?

И про отца родного своего

Мы, зная все, не знаем ничего.

Уходят люди… Их не возвратить.

Их тайные миры не возродить.

И каждый раз мне хочется опять

От этой невозвратности кричать.

                                                      1961

* * *

Идут белые снеги,

Как по нитке скользя...

Жить и жить бы на свете,

Но, наверно, нельзя.

Чьи-то души бесследно,

Растворяясь вдали,

Словно белые снеги,

Идут в небо с земли.

Идут белые снеги...

И я тоже уйду.

Не печалюсь о смерти

И бессмертья не жду.

Я не верую в чудо,

Я не снег, не звезда,

И я больше не буду

Никогда, никогда.

И я думаю грешный,

Ну, а кем же я был,

Что я в жизни поспешной,

Больше жизни любил?

А любил я Россию

Всею кровью, хребтом –

Ее реки в разливе

И когда подо льдом,

Дух ее пятистенок,

Дух ее сосняков,

Ее Пушкина, Стеньку

И ее стариков.

Если было несладко

Я не шибко тужил.

Пусть я прожил нескладно,

Для России я жил.

И надеждою маюсь,

(полный тайных тревог)

Что хоть малую малость

Я России помог.

Пусть она позабудет,

Про меня без труда,

Только пусть она будет,

Навсегда, навсегда.

Идут белые снеги,

Как во все времена,

Как при Пушкине, Стеньке

И как после меня,

Идут снеги большие,

Аж до боли светлы,

И мои, и чужие

Заметая следы.

Быть бессмертным не в силе,

Но надежда моя:

Если будет Россия,

Значит, буду и я.

                        1965

НАСЛЕДНИКИ СТАЛИНА

Безмолвствовал мрамор.

Безмолвно мерцало стекло.

Безмолвно стоял караул,

На ветру бронзовея.

А гроб чуть дымился.

Дыханье из гроба текло,

Когда выносили его

Из дверей мавзолея.

Гроб медленно плыл,

Задевая краями штыки.

Он тоже безмолвным был –

Тоже! –

Но грозно безмолвным.

Угрюмо сжимая

Набальзамированные кулаки,

В нем к щели глазами приник

Человек, притворившийся мёртвым.

Хотел он запомнить

Всех тех, кто его выносил, –

Рязанских и курских молоденьких новобранцев,

Чтоб как-нибудь после

Набраться для вылазки сил,

И встать из земли,

И до них,

Неразумных,

Добраться.

Он что-то задумал.

Он лишь отдохнуть прикорнул.

И я обращаюсь

Правительству нашему с просьбою:

Удвоить,

Утроить у этой стены караул,

Чтоб Сталин не встал

И со Сталиным – прошлое.

Мы сеяли честно.

Мы честно варили металл,

И честно шагали мы,

Строясь в солдатские цепи.

А он нас боялся.

Он, веря в великую цель, не считал,

Что средства должны быть достойны

Величия цели.

Он был дальновиден.

В законах борьбы умудрён,

Наследников многих

На шаре земном он оставил.

Мне чудится будто поставлен в гробу телефон.

Кому-то опять

Сообщает свои указания Сталин.

Куда ещё тянется провод из гроба того?

Нет, Сталин не умер.

Считает он смерть поправимостью.

Мы вынесли

Из мавзолея

Его.

Но как из наследников Сталина

Сталина вынести?

Иные наследники

Розы в отставке стригут,

Но втайне считают,

Что временна эта отставка.

Иные

И Сталина даже ругают с трибун,

А сами ночами тоскуют о времени старом.

Наследников Сталина,

Видно, сегодня не зря

Хватают инфаркты.

Им, бывшим когда-то опорами,

Не нравится время,

В котором пусты лагеря,

А залы, где слушают люди стихи,

Переполнены.

Велела не быть успокоенным Родина мне.

Пусть мне говорят: «Успокойся…» –

спокойным я быть не сумею.

Покуда наследники Сталина

Живы ещё на земле,

Мне будет казаться,

Что Сталин – ещё в мавзолее.

                                           1961

МУКИ СОВЕСТИ

Д. Шостаковичу

Мы живем, умереть не готовясь,

Забываем поэтому стыд,

Но мадонной невидимой совесть

На любых перекрестках стоит.

И бредут ее дети и внуки

При бродяжьей клюке и суме –

Муки совести – странные муки

На бессовестной к стольким земле.

От калитки опять до калитки,

От порога опять на порог

Они странствуют, словно калики,

У которых за пазухой – бог.

Не они ли с укором бессмертным

Тусклым ногтем стучали тайком

В слюдяные окошечки смердов,

А в хоромы царей – кулаком?

Не они ли на загнанной тройке

Мчали Пушкина в темень пурги,

Достоевского гнали в остроги

И Толстому шептали: «Беги!»

Палачи понимали прекрасно:

«Тот, кто мучится, – тот баламут.

Муки совести – это опасно.

Выбьем совесть, чтоб не было мук».

Но как будто набатные звуки,

Сотрясая их кров по ночам,

Муки совести – грозные муки –

Проникали к самим палачам.

Ведь у тех, кто у кривды на страже,

Кто давно потерял свою честь,

Если нету и совести даже –

Муки совести вроде бы есть.

И покуда на свете на белом,

Где никто не безгрешен, никто,

В ком-то слышится: «Что я наделал?»,

Можно сделать с землей кое-что.

Я не верю в пророков наитья,

Во второй или в тысячный Рим,

Верю в тихое «Что вы творите?»,

Верю в горькое «Что мы творим?».

И целую вам темные руки

У безверья на скользком краю,

Муки совести, светлые муки

За последнюю веру мою.

                                    1966

* * *

Танки идут по Праге

В закатной крови рассвета.

Танки идут по правде,

Которая не газета.

Танки идут по соблазнам

Жить не во власти штампов.

Танки идут по солдатам,

Сидящим внутри этих танков.

Боже мой, как это гнусно!

Боже – какое паденье!

Танки по Яну Гусу,

Пушкину и Петефи.

Страх – это хамства основа.

Охотнорядские хари,

Вы – это помесь Ноздрева

И человека в футляре.

Совесть и честь вы попрали.

Чудищем едет брюхастым

В танках-футлярах по Праге

Страх, бронированный хамством.

Что разбираться в мотивах

Моторизованной плетки?

Чуешь, наивный Манилов,

Хватку Ноздрева на глотке?

Танки идут по склепам,

По тем, что еще не родились.

Четки чиновничьих скрепок

В гусеницы превратились.

Разве я враг России?

Разве я не счастливым

В танки другие, родные,

Тыкался носом сопливым?

Чем же мне жить, как прежде,

Если, как будто рубанки,

Танки идут по надежде,

Что это – родные танки?

Прежде чем я подохну,

Как – мне не важно – прозван,

Я обращаюсь к потомку

Только с единственной просьбой.

Пусть надо мной – без рыданий

Просто напишут, по правде:

«Русский писатель. Раздавлен

Русскими танками в Праге».

                                             1968

* * *

Не надо бояться густого тумана,

Не надо бояться пустого кармана.

Не надо бояться ни горных потоков,

Ни топей болотных, ни грязных подонков!

Не надо бояться тяжёлой задачи,

А надо бояться дешёвой удачи.

Не надо бояться быть честным и битым,

А надо бояться быть лживым и сытым!

Умейте всем страхам в лицо рассмеяться, –

Лишь собственной трусости надо бояться!

                                                            1978

                               * * *

Я не сдаюсь, но все-таки сдаю,

Я в руки брать перо перестаю,

И на мои усталые уста

пугающе нисходит немота.

Но слышу я, улегшийся в постель,

Как что-то хочет рассказать метель.

И как трамваи в шуме городском

Звенят печально каждый о своем.

Пытаются шептать клочки афиш,

Пытается кричать железо крыш.

И в трубах петь пытается вода.

И так мычат беззвучно провода.

Вот также люди, если плохо им

Не могут рассказать всего другим.

Наедине с собой они молчат

Или вот так же горестно мычат.

И вот я снова за столом своим.

Я как возможность высказаться им.

А высказать других, о них скорбя

И есть возможность высказать себя.

                                                        1989

Өтінемін күте тұрыңыз